— Ничего особенного! Гавриловна говорит: обуви — две пары.

Я спросил — как зовут? Альбертыч поднял брови, с понтом выпучил глаза, а потом улыбнулся в небо:

— Нинель!

После этого он расправил плечи, потянулся, подкинул и поймал мыльницу, а его дворняжка Джим сразу завилял хвостом, запрыгал.

Из времянки появился какой-то лысенький, из очередных друзей Альбертыча. Вид: то ли спросонья, то ли с приветом (или и то, и другое). Морщится, щурится, всё на нём расстёгнуто, носок только на одной ноге. Потопал к саду по доске через канаву, ногой мимо доски — плюх: по колено в грязь.

— Стоп-стоп-стоп! Не заваливаться, Славик, стоять! — Альбертыч припустил рысцой к нему, словил его подмышки и помог взойти на доску. Славик был вдрызг упившись.

— Владик... — ворковал он Альбертычу с трогательно интимными нотками, — отпусти меня, пожалуйста... я должен обязательно сам по пути про... проследовать! Отпусти меня, Янек... ну, хороший!

Альбертыча звали Валентином.

— Химик, — он кивнул мне на Славика. — Бесценная голова!

— И даже «био», — сказал тот, — биохимик.

Шагнул раз-другой... нога, с которой текла грязь, как краска с кисти, поехала по доске, его развернуло, и он вдарился в канаву плашмя.

Зоя стала ругаться, а Альбертыч подмигнул мне и запел:

На террасе стоя,

Нам орала Зоя

Про любовь, про нежность,

Счастье и мечту...

Она с прямотой отвергла игривость:

— Солист хренов! Убирай своего подарка, а то я вам такую мечту заделаю — ни одна химия не расхимичит!

Славик, привстав, прижал палец к губам:

— Тема — табу, — помолчав, повторил раздельно: — Та-бу.

Он сидел на доске и, медленно двигая руками, вынимал из канавы ноги, как приделанные, зачем-то подворачивал штанины, насквозь мокрые, в грязи, и приглаживал.